Глаголевы: жизнь как подвиг (Часть II)

Опубликовано в Молитва против антисемитизма и нацизма

glagolev
Мемориальная доска на «профессорском доме» также сообщает нам о другом замечательном киевском священнике, старшем сыне о. Александра — Алексее Глаголеве, праведнике мира.

Нужно заметить, что «известным» о. Алексей (как и его жена, Татьяна Павловна) стал после смерти — в 1991 году институт памяти жертв и героев холокоста Яд Вашем в Иерусалиме вручил семье Глаголевых диплом праведников мира. А бесхитростный рассказ священника о том, как его семья спасала евреев в годы войны, написанный в 1945 году для «отчета» церковному руководству, почти пятьдесят лет пролежал под сукном и лишь в 1990 году был опубликован (№10 «Нового мира»). При жизни он был «простым» священником.

Многие киевляне помнят его угловатые движения во время богослужения и долгие-долгие исповеди (в пасхальную ночь 1942 года исповедь продолжалась до рассвета). Помнят его стремительную, легкую фигуру с развевающимися рукавами ризы на куполе Покровской церкви, стоявшей в строительных лесах в конце 50-х. Помнят его вечно спешащим — причастить больного, навестить пожилого человека, живущего на другом конце города. Он всегда неожиданно появлялся на пороге дома или квартиры, чтобы поздравить с Рождеством, Пасхой (в советские годы!), именинами или чтобы утешить в горе и помочь в нужде. Казалось, что он мог находиться в нескольких местах сразу. Те, кто был юн в 60-е годы, помнят, как запросто приходила к нему домой на Боричев ток молодежь для обстоятельных, с непременным чаепитием, бесед — о литературе, о вере, обо всем, что могло волновать ищущего молодого человека. Помнят его и уже тяжело больным в начале 70-х (после войны он перенес семь внутриполостных операций — следствие многочисленных побоев во время оккупации), и печальное 25 января 1972 года — день его похорон, день именин его жены Татьяны Павловны.

Поразительно, хотя о. Алексей Глаголев по обывательским меркам должен бы быть «несчастным», он всегда производил впечатление счастливого человека — необыкновенно светлого, жизнелюбивого, который шутил, не унывал и был добродушен со всеми (даже с теми, кто писал на него доносы). Между тем условия, в которых приходилось жить ему и его семье, действительно были нелегкими. После выселения из священнического дома в 1930 году Алексей с Татьяной и детьми — трехлетней Магдалиной и полуторагодовалым Николаем — ютились в сыром глубоком подвале на Кудрявской, потом жили в вечно холодных двух комнатах старого дома в воровском «кутке» (так называлось глухое место под горой на Дегтярной), а в годы оккупации — в полуподвале Покровской церкви (там в 1943 году у них родилась вторая дочь — Мария). Наконец после войны они жили впятером в одной комнате в доме на Боричевом току.

Не лучше было и материальное положение. Денег всегда не хватало. Алексей, закончивший в 1923 году Богословскую академию (под этим именем после 1921 года продолжала существовать КДА), получивший блестящее образование и владевший древнегреческим и несколькими европейскими языками, не мог найти работу. В 1932 году его арестовали (обвинение по статье 54-10 УК УССР «проведение контрреволюционной работы, направленной к подрыву советской власти»), две недели он находился в Киевском ДОПРе (на бульваре Шевченко). За неимением доказательств обвинение с Алексея сняли, но как сына служителя культа его лишили права голоса. Вплоть до 1936 года (когда новая Конституция возвратила «бывшим» права) он мог работать только чернорабочим: мостил шоссе, был бетонщиком, сторожем, весовщиком…

В 1936 году Алексей поступил на физико-математический факультет Киевского пединститута, где учился экстерном. Как способного математика, делавшего расчеты, связанные с искусственным выращиванием кристаллов, его оставляли в 1940 году на кафедре физики. Казалось, появилась возможность иметь «приличную» работу, но именно в это время он решает стать священником. Продав библиотеку, на вырученные деньги он отправляется с поручительным письмом от давнего друга семьи Глаголевых владыки Антония Абашидзе в Тифлис к католикосу Цинцадзе для тайного рукоположения. Но католикос попросил «потерпеть», сказав пророческие слова о том, что уже в скором времени Алексей станет священником в Украине. В 1941 году он снова повторяет попытку: на попутках едет через оккупированные территории Украины в Почаев, оттуда в Кременец, где его — в сорок лет, как того и хотел его отец — рукоположили в священники.

Упорство, с каким Алексей Глаголев шел против течения, мало понятно обывателю. Нелегко, наверное, понять, откуда в этом невысокого роста, отнюдь не «мужественного вида» человеке бралось непоказное бесстрашие. Он вовсе не отличался физической силой, был даже слаб (еще в гимназии ему доставалось от товарищей, защищал его… младший брат Сергей). Но этот хрупкий интеллигент в очках в 1936 году на виду у всех нес на себе по улицам Подола крест, сброшенный с купола церкви Николы Доброго и, несмотря на угрозы комсомольцев, хранил его (как иконы и все вещи отца) в квартире на Дегтярной. Единственным священником в Киеве, отказавшимся в апреле 1942 года служить молебен Гитлеру в честь дня его рождения, был о. Алексей. Он не побоялся в 1946 году поселить в Варварьинской церкви (где временно жили выписывавшиеся из госпиталя солдаты) семью киевлян, которая по решению суда должна была в 24 часа убраться из Киева (в их квартире на Андреевском спуске поселился энкаведист).

Страшный приказ немцев от 28 сентября 1941 г., гласивший, что «все евреи города Киева должны явиться 29 сентября в три часа на Дегтяревскую улицу возле еврейского кладбища», содержал и недвусмысленные слова о том, что все, кто будут укрывать евреев, поплатятся жизнью. Вскоре в дверь к Глаголевым постучались родственники Изабеллы Наумовны Миркиной. Они пришли по совету знакомых, знавших еще о. Александра (те говорили, что о. Александр защищал евреев, поэтому и сын его должен им помочь), умолять отца Алексея каким-то образом спасти родственницу и ее 10-летнего ребенка. Отец Алексей пообещал помочь. Он и Татьяна всю ночь думали о том, как спасти этих людей. И тогда Татьяна решила отдать свое свидетельство о крещении и паспорт малознакомой женщине. На следующее утро она побежала к Изабелле Наумовне и отдала ей свой паспорт, куда новоявленная «Татьяна Петровна Глаголева» вклеила свою фотографию. Выручило и то, что во время пожара, случившегося в доме Глаголевых на Дегтярной еще в 30-е годы (тогда сгорели все вещи о. Александра) пострадал паспорт Татьяны, его углы обгорели, печать расплылась. Изабеллу Наумовну с дочкой отправили в Злодиевку, за 50 километров от Киева, к знакомым крестьянам. «В этот период, — пишет Алексей Глаголев в «Записке», — моя жена чуть не поплатилась жизнью за свой отчаянный поступок. Ходившие по квартирам с целью реквизиции гестаповцы потребовали у нее паспорт и, когда его не оказалось, заявили, что отведут жену мою в гестапо как подозрительную личность. А уж из гестапо редко кто возвращался домой. Едва-едва удалось их упросить оставить жену в покое, удостоверив свидетельскими показаниями ее личность».

В 1941—1943 годах в полуподвале Покровской церкви, где они жили, а также в домах на Покровской улице, которые числились за приходом о. Алексея, скрывалось несколько еврейских семей. Чтобы спасти людей от Бабьего Яра, о. Алексей выдавал на старых, чудом сохранившихся бланках справки о крещении, записывал «пономарями», «певчими», «сторожами» и вместе с управдомом А.Горбовским исхитрялся даже добывать для них хлебные карточки. Этих «работников» хватило бы на пять больших приходов, и если бы немцы поинтересовались «штатным расписанием», семья священника немедленно была бы расстреляна.

Сворачивая с Андреевского спуска на крохотную Покровскую улицу, мы проходим мимо маленькой Варварьинской церкви и ряда домов (№ 7, 9, 11), где в годы оккупации пряталось несколько десятков людей, в том числе и русских, спасавшихся от отправки в Германию. Они напоминают нам не только о человеческом страхе, но и о надежде, о мудрой поговорке, что не стоит город без праведника. Память — это иногда единственное, что позволяет сохранить правду, а значит противостоять «жизни как у всех». Чем плоха эта жизнь? Тем, что она лелеет маленькое человеческое «я» и порождает в нем химер и чудовищ. До того, как мир стал поклоняться Лениным, Сталиным, Гитлерам, в нем уже жили «обыкновенные» студент Ульянов, семинарист Джугашвили, художник Шикльгрубер.

Возможно, приходит время другого Киева — открывающего правду своих улиц и правду о нас, беспечно шагающих по камням Андреевского спуска, Боричева тока, Покровской улицы…

Но это трудная правда.»

По материалам www. gazeta.zn.ua


 

Часть I читайте тут...



© kemokiev.org –  сайт Киевской еврейской мессианской общины 2000-2016
При использовании материалов сайта гиперссылка на kemokiev.org обязательна
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов